.RU

4. Новые направления в исследовании науки - Л. Ионин Социология в обществе знаний


^ 4. Новые направления в исследовании науки

Как сказано выше, именно релятивистская философия науки вкупе с традицией мангеймовской социологии знания в основном и определила развитие новых направлений исследования науки в современный период. Французский исследователь науки М. Каллон выделил в многообразии современных интерпретаций динамики научного познания четыре главных направления368: (1) рассматривающее науку как рациональное знание, (2) рассматривающее науку как конкурентное поле, (3) рассматривающее науку как совокупность социокультурных практик, (4) рассматривающее науку как "расширенный перевод". Все это как бы по отдельности и независимо друг от друга существующие научные программы. Каждое из направлений выделяет свой собственный аспект исследования и предполагает свое собственное видение динамики науки, главных действующих лиц (акторов), их функций, организационных форм и т.д.

В первом из этих направлений определяющую роль играет специфика научного познания, то есть отличие науки от всех прочих форм знания. Предметом исследования становятся научные высказывания и системы высказываний, их отношения между собой. Для целей их анализа вырабатываются правила соотнесения высказываний и соответствующие системы интерпретаций. Субъекты высказываний, то есть акторы в научном поле, — только ученые; прочие субъекты, организации, системы деятельности рассматриваются как нерелевантные по отношению к собственно науке, все экстранаучные, контекстуальные воздействия не принимаются в расчет. Ученые руководствуются в своих решениях рациональными соображениями и определенного рода моральным долженствованием; цель их деятельности — выработка научных высказываний, "качество" которых постоянно контролируется. Орудие контроля, отбора высказываний и формирования консенсуса в научных группах — рациональная научная дискуссия. Существование науки, как системы когнитивных и дискурсивных элементов поддерживается социальной организацией — научными институтами, которые рассматриваются как нормативная система, гарантирующая научную дискуссию по рациональным правилам, то есть выработку соответствующей мотивации, проверку и перепроверку научных высказываний. Наука, с точки зрения сторонников этой модели, развивается в процессе двоякого рода диалога: диалога между учеными и природой и диалога между самими учеными.

Этот подход более традиционен, чем остальные три из четырех, выделенных Каллоном. Он ориентирован не на социологию, а на теорию науки, или на логику науки в попперовском смысле слова. Это типичный интерналистский подход, рассматривающий науку вне ее социального контекста, или, если использовать терминологию Поппера, сосредоточивающийся на контексте обоснования в противоположность контексту открытия369.

С точки зрения второй, "конкурентной" модели центральную роль в оценке научных достижений играет не их дискурсивное и когнитивное качество, а их новизна, оригинальность, а также и полезность. Последнее вовлекает в оценку научных достижений также и вненаучную среду. Ясно, что содержание знания само по себе начинает играть второстепенную роль. Главными акторами в поле науки здесь также являются ученые, но они играют здесь двоякую роль: они сами судят о новизне и оригинальности достижений своих коллег, но о полезности их достижений судят другие, не ученые. Поэтому и дискуссия, в ходе которой вырабатывается научный консенсус, происходит при активном участии более широкого, чем собственно научное, сообщества. В рамках этого подхода в анализ науки включаются и вненаучные факторы. Хотя собственно научное ядро руководствуется нормами и правилами, выработанными самой наукой, принимаются во внимание и воздействия среды: набор социополитических и экономических факторов. Так, научная организация играет здесь несколько иную роль, чем в предыдущем варианте: она служит отделению внутринаучной от вненаучной среды, а также обеспечивает связи между одной и другой. Что касается внутринаучной среды, то в ней центральное место занимают мотивы, не являющиеся собственно научными (тоже в отличие от предыдущей модели), а именно: материальное вознаграждение, статус, привилегии в распределении ресурсов. Соответственно этой предполагаемой мотивации ученых рассматривается и социальная структура научных организаций: стратификация и мобильность. Эта модель в целом базируется на методологии экономического анализа. В ней имеются явно выраженные экстерналистские мотивы, но это достигается во многом за счет утраты специфики науки именно как системы организации познания.

Третье направление, или третья группа подходов, которые ориентируются на анализ социокультурных практик, исходит из предпосылки, согласно которой наука ничем не отличается от других систем деятельности и состоит из тех же компонентов, что и прочие системы. решающую роль в ней играет имплицитное повседневное знание, в частности то, что мы называем диффузным знанием. Это непосредственное, не эксплицированное и часто не отрефлексированное знание правил и особенностей их применения, принятых в данной культурной среде, языковая компетенция, то есть умение выражать свои мысли в нужном "залоге", уместном именно в данных конкретных речевых ситуациях, умение на ходу учиться на примерах, знание локальных и ситуационных поведенческих технологий, умение использовать инструменты и оборудование для получения необходимого результата и т.д. и т.п. Все это никогда не бывает записанным в публично провозглашаемых принципах и нормах науки, но, тем не менее, в качестве социокультурных практик оказывается непосредственной средой деятельности ученых. Все это не входит в содержание публичных лекций или университетских курсов по теории, методологии или организации науки, но передается новым поколениям ученых в ситуациях практической совместной работы, а затем воспроизводится ими, также не становясь при этом как правило, предметом систематической методологической рефлексии.

Таким образом понимаемое диффузное знание, поддерживаемое совокупностью социокультурных практик, анализировалось еще в 50-х годах английским философом М. Полани под именем неявного или личностного знания370. Правда, открытие "личностного знания" и роли, которую оно играет в научном "производстве", для самого Полани оказалось чем-то вроде шока. Полностью осознавая необходимость релятивистских выводов из своих размышлений, он писал: "Как мы можем прийти к имеющему универсальный смысл ответственному суждению, если действуем в рамках концептуальной схемы, заимствованной из локальной культуры, и если наши мотивы переплетаются с силами, ориентированными на поддержанием социальных привилегий? С точки зрения критической философии само это положение вещей превращает все наши убеждения всего лишь в производные от данной конкретной среды и интересов. Но я не принимаю этого вывода. Веря в оправданность сознательно взятых на себя интеллектуальных обязательств, я принимаю эти случайности личного существования как конкретные возможности для осуществления своей личной ответственности. Основой для этого принятия является мое призвание"371. В другом месте он замечает: "...Я призван искать истину и утверждать мною найденное"372. Этическую позицию Полани можно обозначить как героическое следование императиву объективного познания в условиях, когда становится очевидной сама невозможность такого познания.

То, что для Полани является драмой, переживание которой требует высочайшей моральной ответственности, — для сторонников описываемой модели научной динамики просто реальность, в которой и согласно правилам которой формируется научная практика. Если научная деятельности ничем, или мало чем отличается от прочих видов деятельности в рамках конкретной культуры, то "объективные" результаты науки формируются как продукт консенсуса, складывающегося во взаимодействии сил и влияний внутри научных и при участии вненаучных групп. Явной слабостью этого подхода критики считают недоучет воздействия крупномасштабных социальных структур и институтов, в том числе и структур организации самой науки373. Под научной организацией здесь понимается совокупность эксплицитных и имплицитных правил, образующих некое стабильное нормативное ядро, вокруг которого и возникают переменчивые констелляции сил и воздействий экономического, интеллектуального, политического характера. Что касается прогресса науки, то он имеется, но вряд ли его можно назвать прогрессом в деле объективного познания мира; в качестве прогресса он выступает лишь косвенно — через посредство усиления воздействия науки на все сферы социальной жизни.

Последняя из выделенных Каллоном моделей — наука как "расширенный перевод". Внимание исследователей здесь сосредоточивается на связях и взаимодействиях технической аппаратуры. используемой в исследованиях, научных высказываний и индивидуумов, применяющих эту аппаратуру и формулирующих высказывания. Правда понятие высказывания здесь заменяется понятием "запись" (inscription). Под записью понимается все, что может быть прочитано или считано — от графической картинки на компьютерном дисплее до лабораторного протокола и далее до публикации в научном журнале. В процессе движения от первого к последнему и происходит постоянный "расширенный перевод". По мере того, как данные движутся из тиши лабораторий к более широкой публике, как форма и контекст высказываний (записей), так и их содержание постоянно ре-конструируется.

Это взаимодействие между приборами, записями и индивидуумами — учеными происходит под воздействием более широких структур: так называемых сетей перевода, различающихся по величине и сложности. Перевод оказывается осмысленным только тогда, когда он локализован в одной из сетей. Всякая "запись" является попыткой такой локализации. Понятие "сети перевода" релятивизирует всякие различия между контекстами высказывания: между природой и обществом, лабораторией и общественность, макро- и микроконтекстом.

На двух последних из выделанных Каллоном направлений мы остановимся подробнее.

Если возникновение и становление науки происходило в постоянной и упорной борьбе с религиозным мировоззрением, то сейчас наука в глазах постороннего, ненаучного наблюдателя сама заняла место религии. Причиной тому стала практическая недоступность для неспециалиста, "непосвященного" "внутреннего" содержания науки, сложность получения научных результатов, схожая с таинствами религии, наконец, вера в науку как открывателя истины и как практического спасителя человечества, заместившая в глазах подавляющего большинства людей рациональное понимания роли и места науки в мире. Сама наука и научная деятельность как бы сдвинулись в область мифа и магии374.

Общее положение относительно того, что наука является социальным институтом и, соответственно, в анализе научного знания следует учитывать социальные и социально-психологические аспекты науки — нагруженность интересами, групповое давление и т.д. — можно считать доказанным. Но из признания наличия социальных аспектов вовсе не следует сомнение в изначальной объективности научного познания, то есть в том, что (а) наука основывается на знании фактов, (б) что научные теории отражают объективную связь между фактами, (в) что описания фактов и восхождение от фактов к теории совершаются по правилам рациональной научной процедуры. Последнюю можно описать как процедуру, каждый шаг которой осуществляется на достаточном основании, будь то эмпирическое или логическое основание. При этом логика на каждом этапе проверяется эмпирией, то есть теоретическое заключение — экспериментом. Наука живет и растет в постоянной соотнесенности с фактами375.

Признав влияние социальных и социально-психологических факторов на ход научного развития, мы вовсе не ставим под вопрос объективность науки. Мы просто признаем, что это — не чистая объективность, и что, следовательно, результаты научного познания нуждаются в некотором "очищении".

Одним из средств такого очищения является знаменитое попперовское разделение сферы научной деятельности на "контекст открытия" и "контекст обоснования". Контекст открытия — это вся совокупность беспорядочных и не поддающихся рациональному учету факторов, приводящих к научному открытию. Это и социальные, и социально-психологические, и индивидуально-психологические факторы, и закономерно возникающие, и случайные обстоятельства. Ньютону упало на голову яблоко, Кекуле увидел бензольные кольца во сне, Карл Маркс совершил свои открытия, пристально наблюдая социальный мир. Контекст обоснования — это (скажем несколько огрубляя суть дела) область экспериментальной проверки открытия, испытания сформулированных теоретических положений на истинность и объективность. Здесь научные положения очищаются от всех случайных и привходящих влияний, подтверждаются или опровергаются376. Контекст обоснования — это, в конечном счете, контекст лабораторного эксперимента.

Социология знания добралась до лабораторий ученых довольно поздно — в конце 70-х годов. Это было невозможно на предыдущих этапах ее развития — от Мангейма вплоть до Куна и Фейерабенда, когда она строилась как абстрактная теоретическая дисциплина, скорее социологизированная эпистемология, чем социология. Ей недоставало метода, могущего стать основой эмпирического анализа. Конечно, существовала традиционная социология науки, но ей не хватало теоретических умозрений, которыми располагала социология знания.

Лишь развитие социальной феноменологии и некоторых родственных ей направлений, сосредоточившихся на анализе повседневности, поставивших в центр рассмотрения именно те аспекты социального мира, которые социологи (также как и все прочие люди) принимали на веру, считали самоочевидными и недостойными исследовательского внимания, дали социологии возможность пристально вглядеться в лабораторную повседневность и прийти к весьма неожиданным и даже шокирующим выводам относительно рациональности и объективности науки377.

Немецкая исследовательница К. Кнор-Цетина, изучавшая практическое мышление ученых в ходе лабораторной экспериментальной работы, нашла, что речь здесь должна идти не столько о познании, сколько о конструировании фактов, в ходе которого используются несколько "моделей" рациональности, никак не совпадающих с идеализированным образом научной рациональности, гарантирующей объективность познания.

Прежде всего, в исследовательской практике научная рациональность подменяется рациональностью выбора, поскольку ученые работают в определенном социальном и "вещном" контексте и не могут не принимать его во внимание. Элементы этого контекста — ситуации их практической деятельности: доступность приборов и материалов, уровень энергетической обеспеченности, иерархические отношения в рамках научного коллектива и т.д. и т.п. В результате выбор проблем и направлений исследования определяется чем угодно, но не имманентной логикой предмета исследования.

Более того, критерии выбора проблемы иногда не имеют даже косвенного отношения к науке как таковой. Автор говорит о смещении критерия выбора за пределы лаборатории; это происходит, когда ученый вынужден принимать во внимание более широкий контекст своей деятельности, причем даже те его аспекты, которые лежат совсем в иной (не научной) сфере его мира. Это может быть, например, сфера финансов, или административная, или любая иная сфера.

"Здесь, — пишет Кнор-Цетина, — сама по себе обнаруживается трансэпистемическая378 компонента научной рациональности. Рациональность, учитывающая как внутрилабораторные обстоятельства, так и факторы, находящиеся далеко за пределами лаборатории, отнюдь не ограничивается набором аргументов чисто научной или хотя бы чисто логической природы. Ученый вовлекается в транснаучные сферы деятельности, где агентами выступают отнюдь не группы специалистов и даже не "научное сообщество" в целом... Поскольку наука в лаборатории не ограничивается научно-эпистемическими соображениями в узком смысле слова, она оказывается соотнесенной с общественными контекстами, которые включены в транснаучную и трансэпистемическую рациональность лаборатории"379.

Автор выделяет еще несколько "рациональностей" или "логик", которые прямо проявляются в научной деятельности: "оппортунистическая рациональность", мышление по аналогии, или метафорический перенос, "литературная рациональность" и интерпретативная рациональность. К последней, интерпретативной "рациональности" мы вернемся позже, когда будем обсуждать проблематику социальных наук. Пока же рассмотрим другие выделенные автором формы обоснования выбора в научной деятельности.

^ Оппортунистическая рациональность — это и есть собственно рациональность выбора в лаборатории. Ученый — типичный оппортунист, использующий для достижения своих целей любые возможности, которые предоставляет случай. Именно этими возможностями определяется зачастую направление исследований. Например, в том калифорнийском научном центре, в жизнь которого пыталась "погрузиться" Кнор-Цетина, имелась вопомогательная лаборатория (service-lab), услугами которой могли пользоваться все сотрудники центра. Они и пользовались, что обеспечивало экономию сил и средств. Но, как говорили ей многие исследователи, если бы они проводили определенные анализы сами, они выбрали бы другую методологию, чем та, которая практиковалась в service-lab. Но, поскольку эти анализы получались "практически даром", они ими пользовались при любой возможности.

Другой пример касается ограниченности энергетических ресурсов. Калифорния находилась в ситуации энергетического кризиса. Было временно запрещено проведение энергоемких экспериментов после пяти часов вечера и по выходным. Поэтому биохимические эксперименты, рассчитанные на более долгий срок, прерывались, а образцы замораживались на периоды пика потребления энергии. В исследовательских отчетах об этом, разумеется, не сообщалось. Это лишь два из множества примеров, проанализированных и систематизированных немецкой исследовательницей. Они свидетельствуют о случайном (не "эпистемическом") характере выбора стратегий (первый), а также о внешних (транснаучных) воздействиях, определяющих ход экспериментов.

Другие приводимые ею примеры демонстрируют (а) наличие "локальных", присущих практике той или иной лаборатории, того или иного научного центра, "идиосинкразий" относительно, скажем, массы вещества, необходимой для успешного анализа, или времени, в течение которого вещество должно подвергаться воздействию реактива. На практике в разных лабораториях одни и те же стандартные анализы проводятся по разному, что, естественно, также не упоминается в отчетах. Налицо также (б) постоянная "осцилляция" критериев выбора стратегий и (в) воздействие на выбор властных отношений в рамках научной организации.

Эти примеры могут показаться банальными, но они как раз представляют собой те элементы лабораторной повседневности, над которыми, как правило, не задумываются, ни сами ученые, ни социологи науки. Эти банальные факты лабораторной жизни крайне слабо отражаются в работах по социологии науки, и практически никогда не отражаются в научных статьях — отчетах об исследованиях. Действительно, кто будет писать в статье, что выбор стратегии исследования был обусловлен тем, что service-lab работает быстро и дешево, или что необходимый для опытов аппарат был занят руководителем лаборатории и пришлось использовать тот, что нашелся у соседей! Точно также не будет упомянут в статье, посвященной функциональным характеристикам определенных протеинов факт энергетического кризиса в Южной Калифорнии в таком-то году в разгар курортного сезона. Локальные идиосинкразии и осцилляция критериев выбора стратегии также никогда не находят отражения в научных отчетах. А ведь именно эти идиосинкразии превращают каждый казалось бы банальный анализ, проводимый ежедневно чуть ли не миллионократно в разных лабораториях в разных концах Земли, если не в уникальный, то во всяком случае, в ситуационно обусловленный.

Почему эти "банальности" так важны? Потому что именно они делают каждый научный результат продуктом множества ситуационно обусловленных решений, принимаемых под воздействием множества более или менее чуждых науке факторов. Эта практическая логика ученого в процессе научной работы и есть оппортунистическая рациональность, чуждая идеализированной научной рациональности.

Но еще более важен тот факт, что, когда из множества более или менее случайных выборов и решений, выкристаллизовывается итоговый отчет, итоговая статья, эта ситуационность и случайность исчезают, и само исследование — как метод его, так и результат — представляются как универсально значимые.

"Чтобы вернуть научному продукту его контекстуальный и партикулярный характер, надо идти в лабораторию и наблюдать за его возникновением, — пишет Кнор-Цетина. — С точки зрения оппортунистической логики, действие которой при этом обнаруживается, "научный метод" представляется локально обусловленной и локально развивающейся формой практики, а не безгранично универсальной парадигмой. Он не внеконтекстуален, а наоборот, контекстуально обусловлен380"

Главная задача настоящего раздела состояла в том, чтобы показать, чтобы показать, что естественные науки в своем подлинном облике, будучи освобожденными от риторики строгости и объективности, вовсе не кажутся соответствующими тому облику и той роли, какие предписало им мировоззрение модерна. Будучи человеческим порождением, науки сами по себе составляют часть культуры и переживают в большей или меньшей степени те же самые процессы преобразования и переоценки, что и прочие культурные продукты человечества.

Современная наука сформировалась в XVII веке как любимое дитя модерна и вплоть до двадцатого века казалось, что ее роль в познании человечеством объективных обстоятельств своей жизни не может быть поставлена под сомнение. Долгое время она существовала исключительно как естественная наука, и даже социальные науки в XIX начали формироваться как "социальная физика", "социальная физиология", "социальная арифметика", то есть, подражая естественнонаучным методам познания.

Противоречия гуманитарного, духовнонаучного и естественнонаучного познания, основы которых прослеживаются далеко вглубь веков, уже в ХХ столетии с крайней остротой проявились в социальных науках. И именно на долю социальных наук — истории науки, философии науки, социологии знания — выпала задача "разоблачения" сциентизма, то есть традиционно сложившегося представления об объективном и строгом характере естественнонаучного познания.

Оказалось, что эти строгость и объективность — культурный продукт, а потому не обладают той общезначимостью и универсальностью, на которую претендуют. Более того, даже в рамках той самой культуры, в которой сформировался традиционный образ науки, она не может рассматриваться как привилегированная познавательная инстанция. имеющая право последнего и безапелляционного суждения по всем вопросам познания. Наука имеет право судить только в своей собственной области, то есть ее голос весом только в сообществе индивидов, принимающих ее методы и способы аргументации.

Такая позиция, аргументированная социологией познания в ее классическом варианте (по отношению к гуманитарным и социальным наукам) и релятивистской философией наука 70-х годов нынешнего столетия, а также новейшей "микросоциологией" науки, по существу, стремится покончить с господствовавшей долгое время сциентизацией знания. В своем радикальном варианте она предполагает полную анархию в познавательной сфере и уравнивание социального статуса науки со статусом магии, мистики и т.д., в своем более трезвом и умеренном варианте она предполагает отказ от наивной веры в науку, в прогресс познания и неразрывно связанный с ним общественный прогресс, и необходимость постоянной рефлексии по поводу наших знаний о мире.

В любом случае, новейшая социология познания, выступающая в образе микросоциологии науки, усиливает тенденцию релятивизма, свойственную социологии познания вообще с самого момента ее возникновения.

В этом смысле она оказывается вполне в духе времени — времени, которое стремится (преждевременно или нет — другой вопрос) подвести итоги эпохи модерна, распрощаться с несбыточными надеждами и открыть окно как бы в другое измерение истории, где царит не идея линейного прогресса и приоритета всего нового над всем старым, а идея одновременности всего, что было, есть и будет в истории, и относительности, то есть виртуальности и, если можно так выразиться, артефактичности всего, что когда-то казалось объективным, надежным, непоколебимым.


^ 5. Микросоциология знания и этнометодология381


И, наконец, последний, четвертый из отобранных нами способов анализа знаний в связи с обществом — это когнитивная микросоциология. Выше мы показали, в чем состоит ее главное отличие от других социологических направлений. Если стать на позиции сторонников микросоциологии, то окажется, что решение проблемы социального порядка следует искать не в фактическом ценностном консенсусе (где ищут его функционалисты) и не в насилии (как то предполагается конфликтным подходом), а в когнитивных структурах осмысления и описания социального мира, которые применяются участниками в ходе их повседневных взаимодействий. В этом случае общество видится не как некая монолитная система регуляторов, диктующих индивидуумам форму и содержание (то есть мотивацию) их поведения, а как "контингентный"382 продукт конкретных взаимодействий.

"В некотором смысле, — пишет Кнорр-Цетина, — проблема социального порядка переопределяется, традиционный подход к порядку переворачивается с ног на голову. Социальный порядок — не то, что сохраняет целостность общества, контролируя желания и устремления индивидуумов, а то, что возникает в многочисленных повседневных взаимодействиях и взаимоприспособлениях этих желаний и устремлений. Проблема социального порядка... превратилась в проблему когнитивного порядка..."383. Одним из самых выразительных проявлений такого микросоциологического подхода является так называемая этнометодология, ставшая в последние десятилетия основанием широкого так называемого этнометодологического движения.


Основания этнометодологического движения


Этнометодологическое движение зародилось из преподавательской работы и научных трудов Гарольда Гарфинкеля. Его предшественниками, то есть теми, у кого он учился сам, были Т.Парсонс, А.Шюц, А.Гурвич, Э.Гуссерль, М.Мерло-Понти. Он также называет в качестве одного из своих учителей и предшественников Э.Дюркгейма. Но, как замечает один из этнометодологов, все эти авторы у Гарфинкеля оказываются «поставленными на голову», то есть выводы, к которым приходит Гарфинкель на основе их доктрин, в корне противоречат — если не сказать: самим их оригинальным идеям, то, во всяком случае, — их общепринятым и широко распространенным интерпретациям. Прекрасным примером здесь может служить Дюркгейм. В последней своей книге Гарфинкель прямо ссылается на Дюркгейма, в частности, на его «знаменитый тезис» о том, что «объективная реальность социальных фактов есть фундаментальный принцип социологии»384. Еще ранее в других своих работах Гарфинкель соглашается с дюркгеймовским требованием рассматривать социальные факты как «вещи». Но только вот у Дюркгейма социальные факты носят «внешний» и «принудительный» характер, а у этнометодологов социальные факты — это то, что создается самими участниками взаимодействий, и если для всей дюркгеймовской традиции (а это, с сотответствующими оговорками, вся традиция научной социологии) факты сначала есть, а потом — и именно потому, что они есть — с ними начинает работать социолог, то для этнометодолов работа заключается в выяснении того, как возникают эти самые социальные факты, и на этом, строго говоря, и заканчивается. Что же касается приведенного выше тезиса Дюркгейма, то Гарфинкель предлагает его несколько переформулировать и читать следующим образом: «объективная реальность социальных фактов есть фундаментальный феномен социологии»385. В результате то, что у Дюркгейма было фундаментальной не методологической даже, а философской предпосылкой социологии, в этнометодологии Гарфинкеля становится ее главной темой, или главным предметом исследования. Это и называется «перевернуть с ног на голову», что Гарфинкель пытается сделать не только с Дюркгеймом, но и с социологией вообще как таковой.

Сам Гарфинкель прославился, в частности, странным употреблением английского языка, что лишь частично можно приписать сложности самих исследуемых им феноменов. Собственно говоря, язык Гарфинкеля — один из конститутивных элементов этнометодологического движения, во всяком случае, на начальной его стадии. Несмотря на то, что движение разворачивается в сугубо рационалистической академической (сначала) американской, а затем европейской и все более расширяющейся, но по-прежнему «ученой», т.е. рационалистической, среде, ему оказываются свойственными черты всякого «революционного» движения, в данном случае, революционного движения в социологии, которое нуждается в харизматическом вожде, пророке, говорящим темным оракульским языком так, что сначала труды сторонников представляют собой глоссы, а понимание сказанного вождем уже означает соучастие, достижение и награду.

Именно таким образом он определяет этнометодологию (ЭМ) в своей первой и ставшей знаменитой книге: «Этнометодологические исследования анализируют повседневные действия как используемые их участниками методы представления самих этих действий наглядно–рациональными–и–сообщаемыми для любых практических целей, т.е. «понятными (accountable)» с точки зрения организации обыденных повседневных действий»386. Смысл этого высказывания заключается в том, что, преследуя свои повседневные цели, участники социальной деятельности организуют свои действия (вербальные и «материальные») таким образом, чтобы они для них самих и других участников деятельности выглядели разумными, рациональными, понятными (эти три слова в данном контексте, с точки зрения ЭМ, могут рассматриваться как синонимы) и «сообщаемыми», т.е. могущими быть объясненными и понятыми не с точки зрения какой-то «высшей» (научной или любой другой) рациональности, а с точки зрения достаточности для практических целей, то есть в рамках этой самой деятельности.

Эти методы и суть «этнометоды», от которых получила свое имя ЭМ и которыми занимается этнометодологическое исследование, задача которого состоит в том, узнать, «как обычная актуальная деятельность участников состоит из методов, применяемых для того, чтобы сделать практические действия, практические обстоятельства, обыденное знание социальных структур и практическое социальное суждение анализируемыми, и в открытии формальных свойств обыденных, основанных на здравом смысле действий «внутри» актуальных ситуаций их совершения и как развертывающееся создание самих этих ситуаций»387.

Если попробовать выразить это более привычным языком, можно сказать, что «этнометоды», имеющие универсальный характер, то есть организующие любые ситуации повседневной жизни, существуют только «внутри» самих этих ситуаций и фактически конституируют эти ситуации в том смысле, что «нормальная» ситуация возникает только тогда, когда она сделана «нормальной», т.е. понимаемой как таковая посредством самих этих методов. То есть дело обстоит не так, что вот, мол, есть ситуация, а мы используем какие-то методы, чтобы «интерпретировать» ее так, чтобы она стала понятной для нас и других. Наоборот, ситуация как таковая существует лишь в той мере, в какой она понята (или сделана понятной) при посредстве этнометодов. И лишь будучи понятой как таковая она приобретает «объективность», т.е. становится «социальным фактом», «вещью». Именно в этом смысле Гарфинкель интерпретирует Дюркгейма. Задача не в том, чтобы изучать объективные вещи, а в том, чтобы изучать, как «вещи» становятся «объективными».

Приведенные цитаты, оставляют, тем не менее, ряд вопросов. Во-первых, что означает «изучать действие «внутри» актуальной ситуации его совершения», во-вторых, что представляют собой «формальные свойства практических действий», и, наконец, какими методами они должны изучаться.

По первому вопросу. Работать «внутри» ситуации означает для ЭМ нечто иное, чем традиционное для социологии «включенное наблюдение» или применение «качественных методов». Этнометодология, безусловно, относится к «понимающей» социологии, но во всей социологической традиции, начиная с Макса Вебера, понимание рассматривается как исследовательский ресурс и используется для целей формулирования гипотез, коррекции хода исследования и т.п., тогда как в ЭМ ситуация переворачивается; как пишет один из этнометодологов, участвующее знание превращается «из имплицитного источника в тему»388. Это понимающая социология в том смысле, что понимание является ее основным предметом, ибо именно понимание ситуации участниками превращает ее в социальный факт.

По второму вопросу — о «формальных свойствах практических действий». Сами по себе практические человеческие действия бесконечно разнообразны и вряд ли классифицируемы (скорее, каталогизируемы, как станет ясно из дальнейшего); формальные свойства — это те свойства, что присущи каждому из практических действий, и именно они создают возможность их этнометодологического изучения. Обычно говорят о четырех таких формальных свойствах (хотя этот перечень довольно условен). Первое — объяснимость или постижимость («accountability») обыденных действий. Это вроде бы простая вещь, состоящая в том, что человек в обыденной жизни в состоянии объяснить или дать понять, чем он занимается или в какой ситуации находится, или почему его поведение приняло именно такой характер, какой оно приняло, но именно эта простая вещь является конституирующей нормальные ситуации обыденной жизни, что происходит благодаря второму из указанных формальных свойств — рефлексивности. Рефлексивность в ЭМ не означает требование к ученому или достоинство ученого, состоящее в том, что он постоянно на каждом шагу корректирует ход своих исследований и размышлений. Рефлексивность — это «воплощенная» характеристика практических действий, состоящая в том, что «действия, посредством которых участники производят и регулируют ситуации организованных повседневных дел тождественны процедурам, которые они используют для того, чтобы сделать эти ситуации «постижимыми (accountable)»389. Третье из формальных свойств обыденных практических действий — их индексичность. Индексичные выражения в лингвистике это такие выражения, смысл которых зависит от ситуации их высказывания, т.е. их смысл определяется временем, местом и обстоятельствами высказывания. Такие выражения как «ты», «там», «завтра» и т.д. — индексичны. По Гарфинкелю, целью традиционной социальной науки является подстановка объективных выражений на место индексичных, в чем, собственно и состоит рациональное научное объяснение. ЭМ стремится вскрыть рациональный (упорядоченный) характер индексичных выражений, обеспечивающий понимание участниками практических действий друг друга и тем самым «постижимость» этих действий. И наконец, последнее из «формальных свойств» — документальный метод. Это не метод социологов, а метод самих практических деятелей, а потому и социологов. Как разъясняет сам Гарфинкель, «метод состоит в рассмотрении актуального проявления как «свидетельства о», как «указания на», как «выступающего от имени» некой предполагаемой под лежащей модели. Но не только эта под лежащая модель выводится из индивидуальных документирующих свидетельств, но эти свидетельства, в свою очередь, интерпретируются на основе того, что «известно» о под лежащей модели. Одно используется для выработки другого»390. Эти четыре пункта — четыре «формальных свойства» практических действий — можно назвать категориями практической, то есть обыденной рациональности.

И, наконец, по третьему вопросу — как должны исследоваться этнометоды. Здесь неприменимы обычные социологические методологии. Поскольку ЭМ — это исследование процедур здравого смысла, она сталкивается со специфической «проблемой невидимости здравого смысла»391. Обыденные деятели в своей конститутивной работе заняты практическими, а не теоретическими вопросами и принимают здравый смысл «на веру», как отмечал еще А.Шюц. Этнометодолог, исследуя обыденные ситуации изнутри, рискует попасть в ситуацию обыденного деятеля. Поэтому перед ним встает двойная проблема: «с одной стороны, минимизировать ненаблюдаемое использование здравого смысла, а с другой, — максимизировать его наблюдаемость»392. Развитие ЭМ позволяет выделить четыре применяемые стратегии393.

1. Использование или создание ситуаций, в которых работа участников по выработке их смысла становится выпуклой и ощутимой, то есть таких ситуаций, где существующие ожидания не соответствуют реальному поведенческому развитию, что заставляет участников прибегать к экстраординарной интерпретационной работе. Это может происходить как в существующих независимо от исследователя контекстах (случай транссексуала Агнес, описанный Гарфинкелем в «Исследованиях по этнометодологии), так и в искусственно созданных (эксперименты по нарушению нормального хода взаимодействий, описанные там же).

2. Вторая стратегия заключается в том, что исследователь сам с целью описания методов осмысления ситуации помещает себя в необычную ситуацию, которая необычна потому, что либо приходится решать трудную проблему, либо учиться чему-нибудь с целью овладеть новыми компетенциями, специфическими для определенной сферы жизни. Примеры: овладение навыками жизни пианиста в джаз-банде, обучение умению организовать свое поведение и обрести компетенцию в тюремной среде, описание «изнутри» опыта паралитика в больнице. Исследователю в таких случаях приходится «стать феноменом» и самому исследовать этот «феномен».

3. Эта стратегия напоминает традиционную этнографическую полевую работу, то есть пристальное наблюдение и описание деятельности в естественных жизненных ситуациях и обсуждение с участниками с целью выявления компетенций, необходимых для рутинного выполнения соответствующих действий. Это исследования работы ученых в лабораториях, присяжных и коронера в судах, сотрудников агентства социальной помощи и др.

4. В этом случае обыденные практики изучаются путем либо механической, либо с использованием аудио и видеоаппаратов записи реального, в основном, речевого поведения. Эти записи затем транскрибируются таким образом, чтобы «отключить» самоочевидное понимание того, что сказано и иметь возможность зафиксироваться на том, как это сказано. Задача исследователя затем состоит в выявлении механизмов (методов), применявшихся в ходе поведения для достижения достигнутого результата. Эта стратегия легла в основу так называемого «разговорного анализа» — связанного с именами Г.Гарфинкеля и Х. Сакса направления, ставшего, наряду с ЭМ, самостоятельной областью исследований.

В реальной исследовательской практике ЭМ эти стратегии соединяются в разных сочетаниях. Собственно, все эти по необходимости кратко перечисленные выше теоретические посылки и методологические приемы и составили идейное ядро этнометодологического движении. Книга Гарфинкеля 1967 года стала своего рода манифестом и символом этого движения, которое началось раньше и к моменту выхода книги насчитывало уже достаточное количество работ и достаточное количество членов, чтобы заявить о себе.




«Программа этнометодологии»


Гарфинкеля никак не назовешь плодовитым автором. За пятьдесят лет существования этнометодологии (некоторые участники «движения» указывают, что впервые сам термин «этнометодология» Гарфинкель употребил во время конференции Американской социологической ассоциации в 1954 г.) и пятьдесят лет научной работы он выпустил всего две книги. Вторая — после «Studies in Ethnomethodology» — вышла через тридцать пять лет под названием «Программа этнометодологии» с подзаголовком «Разрабатывая дюркгеймовский афоризм»394.

Ссылка на Дюркгейма — и не где-нибудь в глубине текста или даже в сноске, а на титульном листе книге — давала основание предполагать, что теперь будет прояснено отношение ЭМ к традиционной социологии, ЭМ будет включена в контекст социологического знания, станет понятно, почему ЭМ считается социологической концепцией и, станет ясно, что делать с этнометодологическими понятиями, для чего они существуют. В общем и целом, можно было надеяться получить ответ на вопрос, «что такое этнометодология» (так называлась первая глава в «Studies…», так называется первый параграф первой главы в новой книге).

Гарфинкель (в отличие от авторов словарных статей об этнометодологии) дает лишь косвенный ответ: «этнометодология пересмысливает дюркгеймовское живое, бессмертное повседневное общество, делая это путем выработки перечня причудливых (preposterious) проблем. Источником проблем является всемирное движение социальных наук. Они мотивированы повсеместной приверженностью этого движения политике и методам формального анализа и общего репрезентационного теоретизирования и его несомненными достижениями»395. И далее идет противопоставление этнометодологии (ЭМ) и формального анализа (ФА), под которым, собственно и понимается традиционная, так называемая научная социология.

Основой «объективности» достижений ФА, по Гарфинкелю, являются его (ФА) предыдущие достижения и его библиографический корпус. Другими словами, качество исследований в сфере ФА обеспечивается не их адекватностью, а их формальным соответствием ранее сформулированным правилам. Для этого существует целый ряд методологических принципов, которые, собственно, представляют собой принципы, обеспечивающие формальное соответствие исследований требованиям ФА, и, следовательно, не столько принципы познания, сколько принципы демонстрации исследователем собственной верности принципам и требованиям ФА. Это, так сказать, самоподтверждающиеся исследования, и они считаются тем более качественными, чем полнее и точнее соответствуют собственным предпосылкам. Отсюда и достижения ФА. (Разговор о достижениях ФА Гарфинкель снабжает ссылкой, где замечает, что о достижениях он говорит «без всякой иронии» и поясняет, что «говорить без иронии» здесь напоминает сцену из «Носорогов» Ионеско, где Последний человек и его подруга Дэзи смотрят на улицу, заполненную носорогами. Дэзи восклицает: «О, смотри, они танцуют!» Последний человек: «Ты называешь это танцем!» Дэзи: «Но они так танцуют».)

В противоположность этим «предвзятым» исследовательским методам и процедурам, заранее диктующим, что видеть, ЭМ «одержима» «альтернативными процедурными описаниями феномена порядка» — того порядка, который является не порядком, согласно которому организуются человеческие «агрегаты», то есть группы, выделенные аналитически по признакам, опознаваемым только аналитиками, а порядком, непосредственно переживаемым и осознаваемым и поддающимся исследованию самим «эндогенным населением». Именно этот, реальный «второй» порядок ускользает от внимания и взгляда ФА. Именно эти ускользающие «порядки» и методы их формирования (это, собственно, и есть этнометоды) как раз и являются — я хотел бы сказать «предметом исследований», но Гарфинкель говорит — «предметом Каталога ЭМ Исследований»396. Это «форматированные очереди…, волны трафика на фривее, туземные методы океанской навигации и морского дела, логические качества расчета возможных случайностей, вульгарная праксеологическая надежность действий по инструкции и жалобы жителей Пасифик Палисейдс на шум, производимый сборщиками опавших листьев, самолетами над головой и собачьим лаем, когда городские службы просят этих жителей описать то, на что они жалуются, так, чтобы это можно было представить в суде»397.

Другими словами, «предметом каталога» этнометодологических исследований оказываются те методы и те структуры (ЭМ отнюдь не пренебрегает «структурами»), в которых и при посредстве которых живем мы как обыденные, повседневные деятели («эндогенное население»), а не те, в которые складываются формально-аналитические агрегаты. «Оспаривать их бессмысленно», замечает Гарфинкель относительно последних398.

И здесь возникает, конечно, естественный вопрос о соотношении ЭМ и ФА, то есть вопрос о соотношении традиционной, научной социологии и этнометодологии. В предыдущей книге («Studies in Ethnomethodology») не содержалось (по крайней мере, прямого и однозначного) ответа на этот вопрос, и разные члены этнометодологического движения отвечали на него по-разному, например, А.Сикурел и К.Кнор-Цетина трактуют ЭМ как микросоциологию, отчего сразу возникает контекст, в котором существует дисциплина, и возникает задача обнаружения или выработки переходных ступеней от микро к макро или наоборот. Родственные этнометодологам интеракционисты рассматривали свои исследования в контексте grounded theory, из чего следовала та же задача. В этом случае существовала как бы общая карта, на которой были белые пятна, но можно было ожидать, что они будут заполнены.

Для Гарфикеля такой общей карты не существует. Для него ЭМ не есть проект по исправлению недостатков ФА, не есть конкурент ФА, не есть критик ФА. «ЭМ не относится критически к формально-аналитическим исследованиям». «Этнометодология НЕ есть исправляющее предприятие. Она НЕ есть соперничающая наука в мировом социально-научном движении». Она равнодушна по отношению к традиционной научной социологии. ЭМ практикует «этнометодологическую индифферентность» по отношению к ней. Но в других местах Гарфинкель выражается резче, рассматривая стандартную модель социологического анализа, он заключает: «Такой подход не только дезориентирует, он абсурдно ложен в деталях»399. Из такой оценки следует иное, чем «индифферентное» отношение к ФА.

Если попытаться подытожить рассыпанные по разным местам книги фрагменты позиции ЭМ по отношению к традиционной социологии (ФА), то оказывается, что ФА есть совокупность методов и результирующий из этих методов порядок, которые свойственны работе социологов, как одного из фрагментов «эндогенного населения», на их рабочих местах в их конкретных жизненных контекстах, и в этом смысле, с точки зрения ЭМ, ФА обладает не более высоким познавательным статусом и как предмет исследования не отличается по существу, скажем, от тех же «туземных методов океанской навигации и морского дела», а социологические результаты — от жалоб жителей Пасифик Палисэйдс на шум самолетов и собачий лай с той лишь разницей, что жителям этого города не удается сформулировать свои жалобы в пригодной для подачи иска форме, а социологам удается формулировать свои результаты в «пригодном для представления», то есть репрезентируемом виде.

Итак, оценка отношения ЭМ к ФА движется от индифферентности («не исправляю», «не критикую», «не соперничаю») к негодованию («абсурдно ложный метод») и далее к прямой конкуренции: «Фундаментальный феномен этнометодологии и ее постоянная техническая озабоченность заключается в ее поиске с целью найти, собрать, определить и сделать по инструкции наблюдаемым местное эндогенное производство и естественную объяснимость самых обыкновенных организационных вещей в мире, принадлежащих бессмертному знакомому обществу и создать для них обоих и одновременно как объектов и процедурно альтернативные методы»400. И это уже, пожалуй, суждение, которому можно доверять, и которое, кстати, достаточно очевидно следует из содержания книги в целом: ЭМ мыслится альтернативой традиционной социологии. Все же остальное — это поза, форма «презентации Я».

Это — к вопросу о соотношении ЭМ и ФА, то есть этнометодологии и традиционной, научной социологии. Но остается без ответа вопрос, что же такое этнометодология. Прямой ответ есть, и это очень краткий ответ: «Этнометодология есть прикладная Этнометодология»401. И рядом в контексте: «…ЭМ, что означает Каталог ЭМ Иссследований…»402.

То есть этнометодология есть практика этнометодологии, этнометодология есть то, что делают этнометодологи, перечень их работ. Неправильно было бы думать, что это попытка ускользнуть от ответа, от обязывающего научного определения типа «этнометодология есть наука изучающая то-то и то-то при помощи таких-то и таких-то методов». Гарфинкелевское лапидарное определение вытекает из самой сути его подхода, в нем есть последняя истина: этнометодология есть то, что делают этнометодологи, так же как социология (то есть ФА) есть то, что делают социологи, и вообще мореплавание есть то, что делают мореплаватели, пробки на фривее есть то, что делают участники трафика и т.д. и т.п. Все это называется этнометодами, и очень важно при этом иметь в виду, что методы тождественны объектам, то есть тем «вещам в бессмертном, знакомом повседневном мире», которыми занимается ЭМ. В приведенной выше цитате об ЭМ как альтернативе ФА не случайно говорится об ее стремлении обеспечить методы для этих вещей: для их «производства» и «объяснения» — «для них обоих одновременно как объектов и процедурно». Тождество объектов и методов здесь играет ключевую роль, поскольку именно эти методы и есть те самые «вещи», на которые направлены этнометодологические исследования и в связи с которыми Гарфинкель вспоминает о Дюркгейме. Это воспоминание явно не случайно, поскольку и И.Гофман в «Relations in Public» выражал озабоченность тем, что его микроанализы поведения на публике ведут к выводам, которые звучат «слишком по-дюркгеймовски». Но это очень опасная для ЭМ ассоциация, ибо она сразу же побуждает сделать объективирующий шаг в сторону от «вещи» (если методы можно видеть, по Гарфинкелю, только изнутри, с точки зрения того, что принято называть «культурной компетенцией», то «вещи» как таковые отчуждаемы) и начать рассматривать ее «макросоциологически», то есть уже открывается путь от ЭМ к ФА. И непонятно, почему ЭМ запрещает такой шаг, или, по крайне мере, не прощупывает возможности его сделать.

Но Гарфинкель считает его невозможным. Поэтому ЭМ остается Каталогом ЭМ Исследований и не становится систематической дисциплиной о чем бы то ни было (о фоновых ожиданиях, о методах повседневной интерепретации, о формальной структуре практических действий и т.п.).

Этнометодологическое (про)движение


Строго говоря, у этнометодологии есть логическая возможность как остаться в чистоте и назапятнанности, отвергнув малодушное стремление прислониться в качестве «микросоциологии» к большой академической социологической традиции, так и прислониться к ней. Последнюю возможность Гарфинкель отвергает, возможно, из эстетических соображений, ради сохранения чистоты жанра, а возможно из соображений, предполагающих социологическое основание. Он противопоставляет этнометодологическое движения «большому» социально-научному движению, обозначаемому как ФА, и тем самым вступает в конкуренцию с последним. На первый взгляд, это неравная конкуренция, Но здесь стоит вспомнить рассуждения Т.Куна о парадигме, о нормальной науке, об аномальных исследованиях, о том, как воцаряется и разрушается парадигма и т.д. Я не помню, чтобы в своих текстах Гарфинкель хотя бы однажды сослался на Томаса Куна. Но, тем не менее, он очень хороший (если не теоретик, то) практик в области социологии науки. Насколько мне известно, только у Гарфинкеля из всех живущих и не живущих социологов в раздел «технологии анализа» включается «корпус литературы», причем это касается не только этнометодологии, но и традиционной, научной социологии. Обычно у нас «корпус литературы» понимается как «история социологии», ее более или менее отдаленные от нас реалии, из которой можно черпать кое-какие полезные мысли, но вообще-то она играет роль иногда назидания о терниях научного пути, иногда дидактического костыля, позволяющего путем обращения к прошлому лучше понять какие-то нынешние сложные вещи. История — не методология, методологии обучаются на практике, на лекциях, по рецептурному справочнику, а не в «тиши библиотеки». И вообще без истории социологии можно обойтись, огромное количество социологов, вполне методологически умелых и компетентных без нее успешно обходится. Гарфинкель без нее обходиться не хочет, отлично понимая (как никто другой), что «корпус литературы» — это важнейшее технологическое орудие, причем орудие не столько «технологии анализа», сколько «технологнии (парадигмальной) власти». Ибо именно складывание и накопление «корпуса литературы» есть важнейший компонент пути от статуса «аномального исследования» к статусу «нормальной науки». И если в нынешней «Программе этнометодологии» есть что-то принципиально новое по сравнению с первой его книгой, то это именно упор на «корпус литературы» и еще «проблемы обучения» как важнейшие «технологические орудия» этнометодологии.

Гарфинкель — харизматический вождь этнометодологического движения, и возможный путь «рутинизации» харизмы — превращение этнометодологии в «нормальную науку».

Я не случайно сказал: «если есть что-то новое», потому что кроме постоянного до назойливости подчеркивания роли указанных «технологических орудий» в этой книге вряд ли есть что-то принципиально новое. Возможно, имеется более резкая, чем в прежних работах критика академической социологии, ныне выступающей у Гарфинкеля под маской ФА, но модель соотношения ФА и ФМ в принципе та же, что и в ««Studies in Ethnomethodology». Больше того, прежняя книга была более содержательной в теоретическом плане; то, что сейчас упоминается беглым перечислением, иногда в скобках «для сведения»: залог et caetera, документальный метод интерпретации, индексичные выражения, рефлексивное тело, фоновые ожидания, скрытое знание, повседневная рациональность и т.п., — то есть то, что роднило его с Шюцем и что казалось — применительно к эмпирическому контексту анализа — фантастическим открытием, сейчас, в новой книге практически отсутствует.

Есть новые «примеры», новые места приложения анализа, но их новизна не играет принципиальной роли. Это движение, но, так сказать, экстенсивное, горизонтальное. Освоение новых земель при помощи тех же орудий.

Так что в феноменологическом движении практически отсутствует продвижение. Новая книга Гарфинкеля не продвинула этнометодологию вперед в теоретическом и методологическом плане. Как исследовательская программа «Программа методологии» не обещает ничего принципиально нового. Именно так, кстати, и оценивают ее рецензенты. Так, немец Т.Линк, упрекая Гарфинкеля за недостаток систематичности, слишком неординарный язык, за красноречие в изложении и немоту, когда дело доходит до практических (то есть социально-практических) выводов, в заключение пишет: «Гарфинкель представил здесь попытку мыслить социологию по-новому. Он соотносится здесь с гештальт-психологией и феноменологией, которую трактует как эмпирическую науку о действии, а также с Дюркгеймом, чтобы подкрепить социологический характер своего подхода. Нельзя сказать, что проект неинтересен, но в предложенной версии претензия на новизну кажется чрезмерной и стоит в явном противоречии с достигнутым прибавлением знания»403.

На самом деле в этой книге речь идет не о том, чтобы мыслить социологию по-новому (об этом была первая книга; вот уже почти сорок лет «Studies in Ethnomethodology» не теряет характера новизны и не перестает привлекать молодых социологов), а о том, чтобы делать ее по-новому, то есть делать социологию социологически, в согласии с этнометодами самих социологов, каковые в совсем другом теоретическом контексте по-своему описал Кун. Собственно, этнометодолог не может поступать иначе в отличие от «формального аналитика», который не рефлексивен, не понимает своих методов, не осознает свои методы как «вещи», а ищет «вещей» по ту сторону эмпирического опыта.

Но при отсутствии (по крайней мере, существенного) продвижения в теоретическом и методологическом плане «Программа этнометодологии» стала чем-то вроде вехи на пути приобретения этнометодологией статуса полноценной парадигмы, соперничающей за господство с ФА, то есть традиционной, научной, академической социологией. Этот момент соперничества проявляется в «Программе этнометодологии» гораздо сильнее, чем в предыдущих работах Гарфинкеля, где по отношению к ФА сильнее проявлялся момент этнометодологической «индифферентности».


Что есть этнометодология


В чем смысл соперничества, или что несет миру ЭМ, претендующая быть альтернативой ФА? Ее основные теоретико-методологические принципы кратко описаны в первом разделе статьи. Если же попытаться охарактеризовать ее метасоциологические импликации (а именно они важнее всего для характеристики парадигмы), то приходит на ум некое слово, ныне выходящее из моды не менее стремительно, чем оно вошло в моду два-три десятилетия тому назад. Это — постмодерн. Хотя слово выходит из моды, реалии, из которых исходили концепции постмодерна, прочно укоренены в современном мире. Это исчезновение границ между субъектом и объектом, это разложение «метанарративов», это трактовка по-витгенштейновски структур и социальных «вещей» как языковых игр, это господство «симулякров», это «коллажная» организация опыта и др. ЭМ прекрасно выражает самый дух времени как времени постмодерна.

Сама идея этнометодологии не как системы, а как каталога исследований, упорно проводимая Гарфинкелем в этой его книге (слово «каталог», насколько я знаю, не встречается в «Studies…») связана с постмодернистским видением вещей. Каталог — это коллаж, то есть организация, где в соседстве вещей отсутствует внутренняя необходимость, поскольку последовательность их следования определяется признаком (например, последовательностью букв алфавита), не имеющим отношения к содержанию и природе самих вошедших в каталог вещей. Составление каталога всех вещей, где уже соседство чего-то с чем-то само по себе и без всяких комментариев способно вызвать изумление, есть излюбленная постмодернистская игра, в которую намеренно или ненамеренно играет Гарфинкель. Само перечисление тем, процитированное несколькими страницами выше — от волн трафика на фривее до жалоб жителей Пасифик Палисейдс — это уже постмодернистский каталог и одновременно Каталог ЭМ Исследований. Это напоминает «вавилонскую библиотеку» Борхеса. В самом деле Каталог ЭМ Исследований не имеет логического предела и грозит разрастись до Каталога Всех Вещей и стать, как вавилонская библиотека, «бесконечным, но периодичным».

Можно было бы возразить, что социология (ФА) тоже занимается самыми разными вещами, и перечень ее тем может быть еще шире. Но исследования в ФА сопоставимы, соизмеримы, в конечном счете, переводимы друг в друга, и из одного исследования некий «демон Лапласа» мог бы вывести все остальные. А исследование ЭМ — в согласии с генеральными принципами ЭМ — каждый раз исследование заново и изучение уникальной «вещи», и все эти вещи роднит между собой только то, что они суть вещи этого обыденного мира. Сами методологические и теоретические принципы ЭМ состоят в том, чтобы исключить всякое предположение о системном и всеобщем характере каждой из вещей.

При этом не следует забывать, что по природе своей эти «вещи» суть не что иное как «описания». Если обратиться вновь к основополагающим для ЭМ суждением Гарфинкеля (как они даны в первом разделе статьи), можно заключить, что «этнометоды» суть методы, применяемые обыденными деятелями для того, чтобы сделать «вещи» описуемыми, постижимыми, понятными, разумными (все это возможные значения применяемого Гарфинкелем термина «accountable»), и сами эти методы представляют собой описания (accounts), которые и конституируют «вещи». Если мы скажем, что ЭМ есть изучение описаний (accounts), мы не погрешим против истины.

Для обозначения совокупности описаний возник в последнее время термин, становящийся не менее модным, чем в свое время «постмодерн» — non-fiction. На одном из энциклопедических сайтов имеется следующее впечатляющее объяснение того, что такое нон-фикшн.

«Нон фикшн — это описание (account) или репрезентация предмета, которая представлена как факт. Эта репрезентация может быть точной или нет, она может давать правильное или ложное описание (account) предмета. Однако обычно считается, что авторы таких описаний (accounts) верят, что они истинны в момент их составления. …Нон-фикшн не обязательно представляет собой написанный текст, поскольку картинки и фильмы также могут представлять фактическое описание (account) предмета… Эссе, журналы, документации, научные статьи, фотографии, биографии, учебники, синьки, техническая документация, руководства пользователя, диаграммы и журнализм — это распространенные примеры работы нон-фикшн… Другие работы могут относиться и к фикшн, и к нон-фикшн — это письма, журналы, статьи, истории, веб-сайты, речи и рассказы о путешествиях …»404. Безвестный автор этой онлайновой статьи мог бы быть этнометодологом, ибо определение нон-фикшн здесь удивительно совпадает с определением этнометодологами предмета их исследований: практические действия людей в повседневной жизни, с точки зрения ЭМ, и есть описания (accounts) или репрезентации вещей, представляемые самими авторами описаний как факт. В этом (этнометодологическом) смысле все социальные вещи и социальные факты есть вещи и факты нон-фикшн. Перечень «жанров» нон-фикшн также похож на темы этнометодологических исследований; так, в «Программе этнометодологии» у Гарфинкеля есть анализ и технической статьи (волны трафика на фривее), и инструкции по сборке кресла и многого другого, а в Каталоге ЭМ Исследований легко находится все остальное. Конечно, я здесь трактую нон-фикшн, очевидно, расширительно с точки зрения автора процитированной онлайновой статьи, но, очевидно, правильно, как с точки зрения приведенного им определения, так и с точки зрения ЭМ.

Если стать на позицию ФА, можно было бы сказать, что предмет ЭМ вторичен, поскольку он есть не «»вещи», а их «описания». Но для ЭМ описания первичны, поскольку в них, в конечном счете, и состоит «объективность» вещи и сама вещь. Грубо (т.е. опуская промежуточные ступени аргументации) говоря, описания и суть вещи, существуют только описания. На этом достаточно скользком пути ЭМ как способ описания сама ставит себя в один ряд с феноменами нон-фикшн, к каковым она также причислит и ФА. Социология как non-fiction — в этом и состоит главная специфическая черта этнометодологической парадигмы.

Вышесказанное не имеет целью каким-то образом принизить значение ЭМ как рода деятельности, точно также как поставить под сомнение возможный будущий, еще более значительный, чем настоящий, успех этнометодологической парадигмы. В конце концов, невозможно не согласиться с тем, что академическая социология (то, что Гарфинкель обозначает как ФА) представляет собой описание социального мира, а то, что она претендует на объективность своего описания, не выводит ее за пределы нон-фикшн, ибо как отмечает автор статьи в Wikipedia, «авторы описаний верят в то, что они истинны…». ЭМ же «не верит» в объективность как традиционно-социологических, так и своих собственных описаний, ибо описания суть «созидания» самих описываемых «вещей», и тем самым сознательно представляет себя как нон-фикшн. В этом ее релятивизме, как мне представляется, состоят некоторые основания возможного будущего успеха этнометодологической парадигмы, возможно, более отвечающей духу времени, чем «формально-аналитическая» социология, которая оказывается не в состоянии ответить на критику ее мировоззренческих и методологических оснований, заложенных еще Контом.


Собственно, уже сказанного об этнометодологии достаточно, чтобы понять два возможных последствия "микросоциологической революции", о которой неоднократно упоминает Кнорр-Цетина. Первое из них: нынешняя когнитивная социология, или микросоциология, как предпочитают ее называть некоторые авторы, не ограничивается уровнем "микрофеноменов", а стремится, отправляясь от микроуровня, описать всю совокупность форм и проявлений социального. По сути дела, она стремится быть не микросоциологией, занимающейся предписанными ей "мелкими" (по размеру и по значению) явлениями, а социологией как таковой, претендуя на более адекватное, чем в традиционных макросоциологических моделях, описание процессов в обществе на всех уровнях — от повседневных взаимодействий до образования глобальных систем.

И второе: превращаясь в социологию как таковую, когнитивная социология превращает ее в социологию знания, хотя и в принципиально иную, чем социология знания Маркса и Мангейма. Здесь нет двух разноприродных порядков — порядка реальности и порядка знаний, — которые взаимодействуют между собой, причем последний определяется первым. Здесь есть множество "порядков", но все они — порядки знания. Общество есть когнитивная структура par exellence.

Такой подход позволяет по-новому взглянуть на многие, на первый взгляд ясные и устоявшиеся объяснения современных и исторических феноменов. Это не означает, что в дальнейшем в этой книге будет однозначно проводиться методологическая и теоретическая линия когнитивной социологии. Когнитивная социология (и частично археология знания, а также история идей) дают скорее общую философско-методологическую ориентацию, принцип видения, согласно которому социальные феномены по своему складу в значительной мере — когнитивные феномены, и задача социологии знания гораздо шире, чем просто исследование "надстройки", ведомой и управляемой силами, не входящими в ее компетенцию. Проще говоря, знанием является и многое из того, что мы ранее почитали за факт (точно так же, как при внимательном рассмотрении фактом оказывается то, что раньше третировалось как "просто" знание). Это следует не только из теоретического анализа социальных взаимодействий, как он осуществляется в рамках когнитивной социологии, но и из изучения истории знаний, которая, как мы надеемся показать, все более стирает разницу между (социальным) знанием и (социальным) фактом.

4-vash-otec-chelovek-davshij-vam-ne-tolko-svoyu-familiyu-dzhejms-shaller.html
4-vechnost-tochnost-nauki-strogost-filosofii-i-mudrost-religii.html
4-vertoleta-i-46-pozharnih-podrazdelenij-tushat-krupnij-pozhar-na-yugo-vostoke-moskvi-internet-resurs-itar-tasscom-08082011.html
4-vibitie-osnovnih-sredstv-osnovnih-sredstv.html
4-vidi-metodi-obucheniya-i-osobennosti-tradicionnogo-obucheniya-uchebnoe-posobie-prednaznacheno-dlya-studentov-vuzov.html
4-viktor-mihajlovich-vasnecov-lekciya-religioznoe-obosnovanie-kulturi-4.html
  • tests.bystrickaya.ru/kodeks-rossijskoj-federacii-f-h-adihanov-n-v-karlova-praktikum-po-ekologicheskomu-pravu-barnaul-2010.html
  • lesson.bystrickaya.ru/uchebnaya-programma-dlya-visshih-uchebnih-zavedenij-po-specialnocti-1-21-05-06-romano-germanskaya-filologiya-stranica-8.html
  • composition.bystrickaya.ru/otel-legenda-metropol.html
  • pisat.bystrickaya.ru/standartizaciya-metrologiya-i-sertifikaciya.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/vdoklade-po-azerbajdzhanu.html
  • desk.bystrickaya.ru/planirovanie-ambulatorno-poliklinicheskoj-i-stacionarnoj-pomoshi-uchebno-metodicheskoe-posobie-moskva-izdatelstvo.html
  • kanikulyi.bystrickaya.ru/zhenshina-vesna-lyubov-prazdnichnoe-shou-k-8-marta-a-nu-ka-devochki-konkursnaya-programma-87-vkafe-arlekin-karnavalnoe.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/upakovka-kak-element-brenda.html
  • studies.bystrickaya.ru/kontrolnie-voprosi-po-kursu-obshaya-ekologiya.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/programma-kursa-neoinstitucionalnaya-ekonomicheskaya-teoriya.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v-predelah-2-3-minut.html
  • reading.bystrickaya.ru/kursovoj-proekt-po-discipline-elektrotehnika-i-elektronika-variant-5-tema-demodulyator-dlitelnosti-impulsa.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/postanovlenie-pravitelstva-belgorodskoj-oblasti-ot-25-yanvarya-2010-g-n-27-pp-belgorod-ob-utverzhdenii-strategii-socialno-ekonomicheskogo-razvitiya-belgorodskoj-oblasti-na-period-do-2025-goda-stranica-5.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/muzej-detskogo-kino-i-ekrannogo-tvorchestva-detej-kinostudii-animafilm.html
  • crib.bystrickaya.ru/hrestomatiya-po-filosofii-stranica-22.html
  • assessments.bystrickaya.ru/doklad-po-kulturologi-st-belyanin-m-a.html
  • desk.bystrickaya.ru/parametri-pomechennie-zvezdochkoj-tolko-dlya-konicheskih-zubchatih-peredach.html
  • lesson.bystrickaya.ru/osnovi-informatiki.html
  • literatura.bystrickaya.ru/seksologiya-seksopatologiya-bibliograficheskij-ukazatel-novih-postuplenij-v-rnmb-yanvar-fevral-2009-g.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razdel-i-teoreticheskie-osnovaniya-filosofii-problemi-ponyatiya-principi.html
  • textbook.bystrickaya.ru/karl-opapo-apel-hrestomatiya.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/koncepciya-srednej-obsheobrazovatelnoj-s-uglublyonnim-izucheniem-nemeckogo-yazika-shkoli-1277.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/pr-ostryakova-2-vgmu-malij-zal-11-30-14-00-aktualnie-voprosi-kardiologii-predsedateli-nevzorova-vera-afanasevna-vladivostok-ratova-lyudmila-gennadevna-moskva.html
  • abstract.bystrickaya.ru/28-trud-i-zanyatost-naseleniya-otchet-o-socialno-ekonomicheskom-razvitii-slancevskogo-municipalnogo-rajona.html
  • pisat.bystrickaya.ru/trudnie-mesta-biblii-ot-grech-etj-bog-i-sofa-mudrost-i-bibliya-ponyatie-t-vklyuchaet-chetire-napravleniya-v-umstvennoj.html
  • spur.bystrickaya.ru/manikovskij-aleksej-alekseevich-stranica-47.html
  • student.bystrickaya.ru/35-baudolino-protiv-belih-gunnov-umberto-eko.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/polozhenie-semej-s-detmi-deti-invalidi-obrazovatelnoe-prostranstvo-rebenka-kulturnaya-sreda-rebenka.html
  • composition.bystrickaya.ru/otrivom-vverh-smezhnih-belih-svechej-b35-tehnicheskij-analiz-finansovih-rinkov-ucheb-posobie.html
  • composition.bystrickaya.ru/opit-vovlecheniya-shkolnikov-v-issledovatelskuyu-deyatelnost-v-rabote-kluba-shagi-v-prirodu.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/arahnoidit.html
  • composition.bystrickaya.ru/otcu-georgiyu-iz-pervoj-knigi-kniga-razdaetsya-besplatno.html
  • report.bystrickaya.ru/kazhdij-den-nad-rabochej-slobodkoj-v-dimnom-maslyanom-vozduhe-drozhal-i-revel-fabrichnij-gudok-i-poslushnie-zovu-iz-malenkih-serih-domov-vibegali-na-ulicu-t-stranica-9.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/uchebnoe-posobie-rostov-na-donu-2008-andreeva-o-v-bogdanova-o-yu-bogoslavceva-l-v-kostyuchenko-v-f-rukina-s-n-byudzhetnaya-sistema-rossijskoj-federacii-ucheb-posobie-rgeu-rinh-rostov-na-donu-20008-194-s.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/puteshestvie-v-stranu-informatika-konkurs-razminka-komandi-poluchayut-zadanie-na-kartochkah-napisani-dejstviya.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.